xom: (Default)

В принципе, давно все понятно про детские спектакли.

Ну идея у режиссера одна - надо всех прощать, а как про это рассказать - уже дело десятое, не суть.

Ну костюмы под эпоху актерам сшить надо, а обувь - хрен с ней, можно в магазине на Герцеля купить - две пары по цене одной, кто там знает, какие сандалики во времена фараона носили.

Ну над шутками думать не надо, вот еще глупости, один крикнул "АААААААААААА!!!", другой упал, третьего сшиб, дядька в тетку переоделся, попой повертел - всем смешно, хорошо, чего там. Гыыы, можно сказать.

Ну каждый актер по пять ролей играет, не особенно преображаясь, актеров же не хватает, текучка кадров, все дела.

Ну танцевать-петь мы тоже не особо, в конце-концов, не балерины же и даже не пеФцы. Главное - участие.

Но когда на сцену выходят четыре мужика и говорят: "Нас тут щас десять братьев, а одиннадцатый у нас дома остался." - это, товарищи, уже не БЛИН, и даже не МЛИН, это какое-то совершенно непонятное бляаааааа........

И вот скажите мне еще, вы детям своим говорите, если спектакль не понравился, или врете, что понравился, чтобы не портить праздник?
xom: (Default)

Четыре тоненьких колышка по углам воображаемого квадрата соединены натянутой ниткой.
Внутри - стул, за ним - несколько небольших предметов, сверху - ниточки, с нанизанными звездами, полумесяцем, самолетиками, вырезанными из простой белой бумаги.
То, что внутри квадрата было театром, то, что снаружи, было тем, что снаружи.
И вот он сосредоточился, занес ногу и зашел туда. В театр. И стал говорить и двигаться.
Сначала я думала - что за банальщина? Зачем он зашел туда и к чему это все?
А потом забыла про эту мысль.
Потому что он славно говорил. Искренне, смешно и пронзительно.
O чем-то таком, что вроде бы и так все знают. Но вроде бы и не знают тоже.
О том, что для нас - да, да, и у меня тоже так, вот именно так, но сам бы и не остановился на этом месте, не задумался, или задумался бы, но вслух не сказал.

Гришковец.
ОдноврЕмЕнно.

xom: (Default)

Я люблю Жванецкого.
У него есть СВОЯ интонация. 
Ее неожиданно слышно даже когда читаешь с листа или с экрана. 
И это, по-моему, самое важное в нем, в его текстах.
И еще, его тексты, они немножко как "тест на вшивость". 
Они изначально непросты и, в отличие от задорнопетросяноизмайловых, требуют уровня, что тоже немаловажно.
Тут на днях где-то в комментариях у френдов мелькнуло о том, что Жванецкий пошл и только игра Райкина могла сделать из его текстов что-то стоящее. При всем уважении ко всем, мне-то кажется, что все было наоборот. По-моему, игра Райкина тексты Жванецкого убивала, сводя их к кондовой конкретике, к карикатурному сатирическому персонажу - пусть даже мастерски сыгранному, которого у Жванецкого нет и быть не должно.
Тексты Жванецкого должны читаться не изнутри, а снаружи, даже немножко сверху.
Так мне кажется.

Все это к тому, что сходила сегодня на Жванецкого и мне грустно и немножко тошно.
Kонцерт в разговорном жанре - это сложно. Там не только текст, но и человек и его ужимки и его манера стареть и его желание нравиться и его заигрывание с публикой и сползающие брюки и все-все-все. И уже не разделишь человека и автора текстов, потому что это не литература, на сцене все как на ладони.

Я все понимаю. 
Я понимаю, что всем хочется кушать, что всякому страшно - вдруг его время уже ушло, что это очень трудно - выйти на сцену и не сказать лишнего слова, не сделать лишнего жеста.
Но ведь и не увидеть тоже трудно.
Мы тут живем немножко в междумирье.
Израильтяне, желая сделать нам приятное, говорят специальнозаученное слово "работа" и ,что культуру привезли сюда мы.
Гастролеры с той же целью говорят специальнозаученное  слово "шалом" и рассказывают, что культура уехала вместе с нами.

За это мне неизменно хочется встряхнуть.
Встряхнуть и сказать "НЕ НАДО ЭТОГО! Нам не нужно это!"
Просто живите рядом. Просто работайте на сцене.
Не надо рассказывать нам о нас, вы о нас ничего не знаете.
Расскажите о себе и тогда мы может быть узнаем что-то новое о нас.
Но сами.
Для этого у нас голова.
Мы в нее не только едим.

Как-то вот так.

xom: (Default)

Вообще-то, все очень просто. 
Мы сняли пуанты и засунули тюлевые пачки на антресоли. Мы разучились быть плавными и изящными, забили на романтику и лебединые шеи. Мы нервные, истеричные, у нас вечный стресс и панические приступы, мы не знаем своего бога и лелеем своих бесов. Наша музыка дробится на брызги и стоны, плачет от страха и напряжения. Наши движения нелепы и вывихнуты. Какие к черту фуэте? Мы не прогибаем спину, а сворачиваемся в клубок, встаем не на носки, а на пятки - поближе к себе, потеснее, подальше от страшного и чужого снаружи. Даже смех наш дик и стихиен. Вывернут наружей внутрь и сном наружу, неловок, изломан.
Так я думала, глядя на "Кейф Кейфим" от Киббуцной балетной труппы.
И тут - как будто отвечая моим мыслям - вышла девушка в балетном корсете и розовой лепесточной юбкe, в каких танцуют феи и принцессы в классических балетах. Девушка вскинула руки и прошлась на пуантах под пасторальную журчаще-ручейную ретропесенку. Сделала фуэте. Прогнулась. И вдруг встала на пятки и побежала по сцене марионеточно дергая руками вверх и вниз. Остановилась. Снова прогнулась, прыгнула несколько раз. И опять повисла, запутавшись в неловких нитях усталого кукловода. Глупая усталая кукла. Бедный-бедный кукловод

xom: (Default)
Мне, например, не очень понятно, для чего на сцене нужно мешать мух с котлетами и делать совместные проекты. То есть я догадываюсь, что таким образом можно вдвое больше сена для нашей коровки запасти публики на один и тот же концерт привлечь, но все-таки грустно как-то. Ну не совмещается оно обычно, прямо беда. То ли Брозе непонятно за что такую крутую подтанцовку привалило, то мэюманцам - подпевку.
А в остальном очень здорово - весело, задорно, ритмично, необычно, сильно, многосторонне. Все-таки больше шоу из отдельных номеров, чем осмысленно срежиссированное цельное действо, но сделано хорошо.
xom: (Default)
Если кому-то вдруг почему-то, то вот тут я написала язвительное про Кракатук.
xom: (Default)
Они выращивали из своих тел диковинные цветы - дикие, нелепо, немыслимо и все-таки очень человечески изгибающиеся. Целый сад человечьих цветов на пустой освещенной сцене. Больше ничего. Ничего, что могло бы отвлечь, рассеять внимание. Только движение и свет. 
В темноте, слабо светились легкие силуэты, кто-то менял фильтры на обьективе - черно-белый, потерто-желтый, ярко-зеленый. Сцена становилась то огромной, пустой, то крошечной, то исчезала совсем. Из хаоса рождался главный ритм, руки тянулись к богу, а тела друг к другу, бегущие атомы сшибались друг с другом, из общей мешанины вдруг выcкакивал один - самый важный, и только к нему, на него, но он снова пропадал в общем водовороте. 
Из кусочков собиралась зыбкая, неверная мозаика, секунда - и узор встряхивался менялся, как в калейдоскопе. Там оживали те сны, которые случаются иногда в момент засыпания, когда мутный, медленный круговой бег теней и жестов разгоняется до несуществующей скорости, звук превращается в карликовое бессмысленное бормотание пластинки, пущенной на двойной скорости, лица, руки, головы - разбухают, перекашиваются, все мешается, кружится голова, теряешь равновесие - вот-вот соскочит обод и улетишь в вечную и неведомую пропасть. 
В той постановке занавес так и не опустился, в этой занавес опустился без спросу и заслонил продолжавшие колыхаться лепестки сада. Выход на поклон был частью танца и цветы по одному исчезли в темноте. Уже на выходе из зала свет мигнул и сменился, напоминая о том, что ничто не кончается и ничто не начинается.

xom: (Default)
Нельзя рассказать танец.
Нельзя рассказать бесшумные извивающиеся тела, словно лишенные костей, будто потерявшие силу тяжести, эти вывернутые ступни и опущенные головы, это серое белье и капюшоны, за которые поднимают самое себя.
Нельзя рассказать гипнотизируещее монотoнное движение человеческого конвейера.
Нельзя рассказать соло, на время вырывающиеся из этого конвейера и втекающие обратно.
Нельзя о том, как они рванулись друг к другу, он подхватил и закружил, она изогнулась, готовясь взлететь, а он вдруг выпустил ее и просто ушел со сцены. Не убежал, не скрылся, просто спокойно и мгновенно ушел, и сердце сжалось, и бессильный испуг пробежал к горлу. А она... так и осталась где-то между небом и землей. Но потом он вернулся. Через несколько секунд или через вечность. А как же иначе. И их снова сшибло равнодушной механической волной.
Нельзя рассказать, как свет безжалостно вырезывал немыслимые фигyры из сценического пространства.
Нельзя рассказать, как сначала в одной точке поплыл белый медленный снег и забилась, закружилась в нем женская фигура, вычерчивая на снегу черный циферблат. Kак потом замерцала вся сцена и поплыли сквозь нежное и дрожащее марево словно в замедленной съемке изгибающиеся марионетки.
Нельзя рассказать, как резким и страшным, доводящим до озноба движением, танцоры вдруг сдернули кулисные занавеси и вывернули, обнажили перед залом самое нутро театра, с раскачивающимися тросами, прожекторами, скелетами колосников.
Нельзя рассказать, как они уже после аплодисментов - под вкрадчивo пугающую и обещающую свет музыку - стали по одному уходить со сцены, забирая сброшенные плащи и отряхиваясь от реквизитных снежинок-конфетти, и как вышли с двух сторон рабочие сцены с большими швабрами и стали сметать снег, вторя нескончаемому, поцарапанной пластинкой заевшeму мотивy.
И толпа многоточием потекла к выходу, оставляя музыку умирать в пустеющем зале.

Какой-то человек, оказавшийся рядом поймал мой взгляд, улыбнулся и неожиданно помог мне надеть пальто.
Иногда и у меня случается чувство причастности.
xom: (Default)
Он только улыбался
Под дулом пистолета,
Он запросто выдерживал
Два действия балета.


Пять детских спектаклей за неделю.
Дайте мне пожалуйста премию за выносливость.

На самом деле я нагло вру. Я обожаю ходить в театр с хомяком. Я, наверное, - так себе мама. Я не играю с ребенком в те игры, в котоpые мне играть скучно, не могу заставить себя читать ей по сто раз подряд дуpацкие книжки, и вообще многого не делаю. Все это я бессовестно оставляю бабушкам. А сама читаю ей книжки котоpые нравятся мне, и играю в то, от чего у меня не болят зубы.
Но театр.... Я никогда и никому не уступаю этой чести. Мне нравится сам процесс. Мне нравится наряжать и причесывать ее, нравится, как она радуется и как предчувствует, как бежит за мной сжимая мою руку, теплой цеплючей ладошкой, как зачарованно смотрит на сцену, раскрыв рот. И вообще.

Из этих пяти я вынесла следующие мысли:

1.Лучше ходить на спектакли, где молчат ( балет, пантомима, танцы на льду, все, что угодно ). Когда молчат, обычно не говоpят глупостей ( ценная мысль, а? ).

2. В Израиле серьезные проблемы с обувью. С театральными костюмами - все в порядке, а вот обyвь они приносят из дому, у кого какая есть. Собачки в кроссовках, короли в кедах, маленькие девочки с блядскими рожами в панельных серебрянных туфлях - все это печальная реальность. Идя на балет, я даже побаивалась, что они будут плясать в резиновых сапогах. Но пуанты, слава богу, у них оказались не в дефиците.

3. Лучше всего израильтянам в театре даются абтракции. Хуже всего конкретности. Это не лечится.

4. Нужно срочно провести курс для деятелей театрального искусства о внимании к деталям. Потому что!

5. Во время балета НЕЛbЗЯ рассказывать о том, что проиcxодит на сцене деревянным голосом за кадром. Какие-то новости для глухонемых получаются. Даже если это Петя и волк. Я не думаю, что дети настолько идиоты, что не смогут на глаз отличить Петю от волка и понять, что Петя гуляет, а птичка летает, а не наоборот. (Кстати, израильтяне росли на Пете и волке, прикиньте? Они Петю зовут Питером, во дают, а?)

6. Здесь добры к детям и хотят помочь им вырасти счастливыми и незатюканными. Часто это желание реализуется засчет ущерба художественным достоинствам спектакля, потому что любое морализаторство не красит. И все-таки, это здОрово.
xom: (Default)
И все-таки.
Несмотря на безденежье театральное, несмотря на преобладающее, как всегда и везде, дурновкусие публики, несмотря на то, что детям нравится все, можно сделать хороший детский спектакль. Совсем без сюжета. Почти совсем без костюмов. Почти без музыкальных инструментов. Только свет, звук, несколько реквизитных предметов и ловкие, веселые, талантливые люди.
Это о том, что из всего на свете рождается музыка, что в любом уличном шуме, любом жесте и лучике света прячется ритмическая гармония. О том, что если научиться звучать и слушать, то ритм родится сам из стучания каблуков по деревянному полу, из ударов барабанных палочек по сковородкам, из шуршания ладошек по картонному ящику, из вздохов и кашля. И еще о том, что для тех, кто слышит, в любой музыкальной теме прячется много разных мелодий.
xom: (Default)
А там, на сцене была я. Это я изгибалась от невозможного и непоправимого страха, это я держала равновесие на широко расставленных ногах, это меня силой заряда сродни электричеству пригоняло к вертикальной плоскости, это я любила мужчину и другого и еще. Это я.
Наверное так и становится понятно, что вот сегодня не зря.
xom: (Default)
Нет, я не против тетенек с толстыми попами. Попа - это вещь ценная и в хозяйстве полезная. Но если на толстую попу надеть розовые подштанники ( я повторяю - подштанники! ), а сверху розовую же балетную пачку, и отправить на сцену танцевать в балетной постановке для детей, то это, черт знает что получается. Особенно когда таких розовых поп сразу четыре. ( Что они их по размеру попы что ли подбирали? ) После этого уже невозможно смотреть и хочется резко выйти из зала, несмотря на.

Profile

xom: (Default)
Anna

March 2014

S M T W T F S
       1
234567 8
910111213 1415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 12:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios